ElordaLite

Почему люди совершают преступления

29 августа, 15:001458
Автор: Elorda Aqparat
Источник: news.zone.mn Источник: news.zone.mn

На первом занятии по криминологии студентов часто спрашивают: что, как они думают, ведет к появлению преступности. И самые частые ответы обычно звучат так: безработица, нищета, недостаточный уровень образования и тому подобные вещи. Удивительным образом стихийно человек обычно обращает внимание именно на такие структурные переменные. Портал Arzamas объясняет, по каким причинам люди совершают преступления. 

Существует два базовых объяснения того, откуда берется преступность. Либо что-то не так в конкретном человеке, либо что-то не так в том, что его окружает. А окружают его, как правило, социальные структуры, которые его обычно толкают к тем или иным действиям. Они определяют его образ действий. И вполне логичным объяснением того, откуда берется преступность, является идея, что если человека окружают бедность, неравенство, посто­ян­ные изменения и стресс, это его приведет к пути преступника. А если его, наоборот, окружают всякие положительные вещи и все понятно и пред­ска­зуемо, то он будет у вас добропорядочным гражданином.

Одна из первых попыток понять, что же подвигает людей на пре­ступ­ный путь, была предпринята в начале ХХ века в Чикаго (уже тогда это был один из самых криминогенных городов США, и это до сих пор так). Двое социо­логов, пред­ставителей чикагской школы, Клиффорд Шоу и Генри Маккей, решили разо­браться, откуда же берется преступность в Чикаго. Для этой цели они взяли данные местной судебной службы и попытались как-то их систематизировать.

Когда они это сделали, они обнаружили удивительную вещь. Они обнаружили, что преступность концентрируется в определенных, вполне конкретных точках города. Это не кажется странным само по себе, если не понимать, какая пред­посылка была у Шоу и Маккея: они ожидали, что преступность будет при­вя­зана к вполне конкретным этническим группам и меньшинствам. И они ожи­дали, что преступность будет перемещаться вслед за перемещениями этих групп (как известно, в крупных американских городах, в Чикаго в частности, существуют зоны компактного проживания определенных этнических групп). Однако Шоу и Маккей, к своему удивлению, обнаружили, что преступность вслед за потенциальными преступниками не перемещается. Люди переезжают в другие места и перестают совершать преступления — а вот то место, которое они покинули, продолжает быть своеобразным магнитом для преступности. Туда могут приехать уже другие люди, представители других этнических групп, и они все равно будут совершать преступления — видимо, просто потому, что живут там.

Такие части города Шоу и Маккей назвали транзитными зонами. Идея тран­зитной зоны заключается в том, что это такое место, где люди живут не по­стоянно, они прибывают туда, некоторое время живут там, а потом уезжают в какое-то другое место. И поэтому эти люди подобное место не об­жи­вают. Они не образуют там плотных, надежных социальных связей, они не видят это место как свое собственное место, их дети не ходят там постоянно в школу, там нет церкви, которую они постоянно посещают. Они ничего не обустраи­вают там для того, чтобы их жизнь была комфортной. Они рассматривают это место как временное пристанище.

Но нужно понимать, что для Шоу и Маккея преступность все еще была нераз­рывно связана с мигрантами. Они видели эту связь как само собой разумею­щуюся — и так оно и оставалось на протяжении примерно всего ХХ века. Перио­дически эта теоретическая перспектива становилась более или менее попу­лярной, однако последние исследования, в частности программная статья Стоуна, Месснера, МакГейра и Рафаловича в Criminoligy (это самый большой журнал в криминологии) довольно убедительно показывает отсутствие связей между миграцией и повышением уровня преступности. Более того, мы доста­точно ясно видим, во всяком случае, на примере американских городов, что иммиграция как раз таки связана со снижением уровня преступности.

Идея в том, что иммигранты ведут к снижению уровня преступности, потому что на самом деле те, кто переезжает в другую страну для того, чтобы там жить и работать, это наиболее квалифицированные и дисциплинированные люди. И они на самом деле очень слабо склонны к преступности. А второе — они очень сильно дорожат своим статусом и боятся вступать в конфликты с зако­ном, поэтому страх наказания для них больше, чем для обычного жителя данной страны. Поэтому они совершают меньше преступлений и в целом за собой тянут снижение уровня преступности.

Ну там есть еще как бы третье объяснение, что на самом-то деле мигранты прибывают обычно в те места, которые испытывают потребность в мигрантах. А значит, это места, которые находятся в достаточно хорошей экономической ситуации. Это очень хорошо показывается и на российском материале. Если вы, например, возьмете город Москву, в котором в абсолютных числах происходит достаточно много преступлений, а потом пересчитаете это до относительных показателей, то есть сколько происходит преступлений на 100 тысяч населения, то вы увидите, что, например, уровень убийств всего 3,5 на 100 тысяч населения. То есть почти в два раза ниже, чем в среднем по российским городам. И почти в четыре раза ниже, чем в среднем по стране.

К концу XIX века французский социолог Эмиль Дюркгейм пишет свою знаме­нитую работу «Самоубийство», в которой он развивает идею аномии, то есть утраты общих целей и норм, которая ведет к общественному разладу и, как понятно из названия работы, к всплеску самоубийств. Потом эту самую теорию аномии творчески воспримет человек по имени Роберт Мертон в Соединенных Штатах, и в конце 1930-х годов он разработает свою версию аномии, которая будет уже связана с преступным поведением.

Однако у Роберта Мертона, аномия связана с тем, что называют напряжением. И, собственно, в кримино­логию эта теория так и вошла под названием теория социального напряжения. Идея тут заключается в том, что общество ставит перед людьми различные цели. Допустим, богатство или, если более кон­кретно, покупка дома или покупка автомобиля, престижная учеба или пре­стиж­ная работа. Но при этом общество не дает всем равномерных возмож­но­стей к достижению этих целей. И тогда человек начинает испытывать понят­ное напряжение. Перед ним стоят цели, которые он принципиально не может выполнить. Перед ним как морковка висит престижная работа, учеба, дом или машина — неважно что. А инструментов, как получить это в свое рас­по­ряжение, у него или у нее нет. Человек начинает испытывать стресс, он стра­дает, и как средство ликвидации этого стресса возникает способ получить все эти инструменты, но нелегальным путем. То есть, попросту говоря, при помощи преступления. То есть вам не хватает денег? — Украдите их.

Суть теории напряжения ровно в этом и заключается: есть некие общественные идеалы — и есть люди, которые не могут по какой-то причине их достичь. И единственной рабочей стратегией для них в такой ситуации стано­вится взять то, что, как им кажется, им принадлежит по праву, силой.

Сюда же подстраивается идея того, что в американской социологии называется ресурсно-экономическая депривация. Депри­вация — это когда вам чего-тоне хватает. Она бывает абсолютной, а бывает относительной. Абсолютная депривация — это когда вы зарабатываете меньше определенного уровня и, соответственно, не можете покрыть какие-то свои базовые потребности. Относительная депривация — это когда вы сколько-то зарабатываете (может быть, много, может быть, мало, совершенно не важно), но вы знаете, что есть люди, которые зарабатывают существенно больше вас и могут существенно больше себе позволить. И вот вы глядите на этих людей и испытываете то, что называется относительной депривацией. Или классовым ресентиментом, если мы говорим в терминах марксистской социологии. Попросту говоря, вы испы­ты­ваете раздражение из-за того, что кто-то может себе позволить больше, чем вы. И, соответ­ственно, чем больше разрыв между вами и вот этим другим гипотетическим человеком, тем большее раздражение вы испытываете.

Здесь теория напряжения и теория депривации как бы смыкаются, они говорят нам, что чем больше будет это расстояние или чем больше будет это напря­же­ние, тем больше у вас будет людей, склонных к совершению преступлений.

Как это примерно предлагалось измерять? Во-первых, при помощи уровня дохода — совершенно очевидно; во-вторых, при помощи уровня неравенства (то есть разница между самыми бедными и богатыми — то, что называется в экономике индекс Джини). А также вещи, которые показывают включенность групп людей в активные обще­ственные отношения. Это прежде всего брач­ность и разводимость, это политическое участие и активность религиозных институтов (это специфи­чески американское измерение, но, наверное, для некоторых юрисдикций тоже применимое).

Про брачность и разводимость все более-менее понятно: она довольно-таки стабильно показывает связь между тем, насколько активно растет или падает преступность. Чем больше у вас людей, которые ни к кому не привязаны, тем больше они будут склонны к рискованному поведению, к поведению, которое не будет брать в расчет последствия для других людей. И тем больше они будут, соответственно, совершать преступлений.

А вот с неравенством доходов и бедностью все уже не так очевидно. Вообще говоря, среди криминологов всегда существовало две, если угодно, секты — секта свидетелей неравенства доходов и секта свидетелей бедности. Но одно­значного ответа у нас пока, к сожалению, нет. 

Ну и наконец, к таким макротеориям присоединяется довольно популярная в современной криминологии теоретическая перспектива — а именно теория рутинных действий (Routine activity theory). Это очень интересный подход, разработанный в конце 1970-х годов Маркусом Фелсоном и его коллегой Лоуренсом Коэном. Их идея основывается на теории социального напряжения и теории социальных дезорганиза­ций, но делает еще шаг вперед.

Есть, допустим, какие-то неудовлетворенные люди, которые — неважно — систематически недополучают денег или систематически раздражаются оттого, что у людей, которые их окружают, благосостояние выше. Они являются тем, что Коэн и Фелсон определяют как «мотивированный пре­ступник» (то есть откуда он берется, нам объясняют теория социального напряжения и теория социальных дезорганиза­ций). А дальше они объясняют, почему не всякий мотивированный человек совершает преступления, а только определенная прослойка.

В любом обществе и во все времена у вас есть доста­точное количество людей, недовольных своим материальным положением и общим благосостоянием, но не все из них становятся преступниками. Как же происходит этот переход?Коэн и Фелсон пытаются понять, как мотивированный человек превращается в преступника. И для них это сочетание в одной точке трех элементов: это собственно мотивированный преступник, потенциальная жертва — то есть человек или предмет, который является способом удовлетворить потребность этого самого мотивированного преступника, — и, самое главное, отсутствие внешнего контроля, который способен помешать потенциальному преступнику удовлетворить свою потребность.

У многих преступлений есть то, что называется сезонностью. То есть их больше в одно время года и меньше в другое время года. Например, автомобили на са­мом деле угоняют не случайным образом в течение года — больше всего угонов происходит с апреля по ноябрь. По очень простой причине: с ноября по март очень много машин стоит в гаражах или выезжает с постоянной стоянки суще­ственно реже — просто в силу погодных условий. И именно поэтому мотиви­ро­ванный преступник (а чаще всего машины у нас угоняют не с целью украсть, а с целью покататься, так что мотивированный преступник — это, как правило, молодой человек, часто даже несовершеннолетний), он просто не имеет до­ступа к объекту своего вожделения. А вот когда погода теплеет и на улице появляются автомобили, у него, соответственно, появляется возможность автомобиль угнать.

Многие преступления обладают сезонностью — но не убийства. Однако если мы посмотрим на годовой график среднего числа убийств, то мы увидим довольно любопытную вещь: периодически на этой почти ровной прямой происходят такие пики, или всплески. Если мы соотнесем эти всплески с днями в году, то обнаружим, что почти все из них, систематически появляющиеся из года в год, соответствуют основным государственным праздникам, начиная с Нового года и заканчивая 9 Мая. Кстати, довольно забавный факт, что 4 ноя­бря и 12 июня, хотя и являются государственными праздниками, всплесков убийств не вызывают, — видимо, потому, что их не празднуют.

Если вы посмотрите на статистику, то обна­ружите, что в средний день у нас убивают 45 человек, а в праздничный день — до 90, а в случае Нового года и до 250 человек. С чем связано такое «кровавое жертвоприношение» на госу­дарственные праздники? Есть некоторый базовый сценарий празднования: этот сценарий предполагает, что группа хорошо знакомых людей окажется в замкнутом помещении, где они будут обсуждать какие-то интересные, животрепещущие темы и при этом употреблять алкоголь. Удивительным образом это является базовым сценарием убийства в Российской Федерации: более 80 % всех убийств происходит именно дома, именно между знакомыми людьми и именно в процессе употребления алкоголя. Таким образом, празд­ник, по сути, оказывается такой лабораторной средой, где с большой частотой воспроизводится ситуация, которая с высокой вероятностью приво­дит к ле­таль­ному исходу.

Это объяснение происходит из теории рутинных действий. Вообще говоря, такая праздничная аномалия убийств известна не только в России. Первым ее обнаружил в 1970-е годы психолог Лестер на американских данных, а с тех пор ее множество раз фиксировали в России, Израиле и Латинской Америке. 

В американской традиции объяснением этой аномалии является вовсе не тео­рия рутинных действий, а теория напряжения. Или то, что называется теория невыполненных обещаний. Есть такой американский криминолог Стек, кото­рый предположил, что вот такой всплеск праздничного насилия связан с тем, что у людей по поводу праздников есть завышенные ожидания. Они думают, что на праздники с ними все будет хорошо, что случится какое-то чудо, разрешатся все проблемы и хотя бы на какое-то время наступит облегчение. Но приходят праздники, и, как это часто бывает, никакого чуда не происходит. И тогда у человека возникает агрессивный импульс, который он может напра­вить или вовнутрь, то есть совершить самоубийство (и действительно, мы обыч­но после праздников видим всплески самоубийств — что в России, что в Америке), или направить его вовне и убить какого-нибудь другого человека, который его расстроил в этой ситуации. И вот так Стек объясняет склонность к совершению убийств на праздники.

Какое же из этих объяснений больше похоже на правду? В основе теории невыполненных обещаний, которую использует Стек, лежит идея о том, что этот агрессивный импульс, направленный внутрь или вовне, распреде­ляется совершенно неслучайным образом. Стек говорит нам, что внешне­направлен­ный агрессивный импульс будет характерен для маргинальных слоев населе­ния, в то время как внутренненаправленный агрессивный импульс, то есть тот, который заканчивается самоубийством, это интеллигентский синдром.

Стек пытается это демонстрировать на американских данных, где у него в ка­честве маргинализованной группы выступают черные американцы, а в каче­стве немаргинализованной группы — белые американцы. Это само по себе довольно странная идея: бывает достаточно большое количество немарги­на­лизованных черных американцев и очень большое количество вполне себе маргинализован­ных белых. Мы можем взять российские данные и специально сделать две выборки: например, нигде не работающие и ранее судимые пре­ступ­ники — это у нас будут маргиналы — и, наоборот, несудимые и со ста­биль­ной работой. Если мы рассчитаем силу этого праздничного эффекта для двух таких групп, то есть для условных маргиналов и условно благополучных людей, мы обнаружим, что для более благополучных людей праздники явля­ются более сильным предсказателем их убийственной активности. То есть благополучные люди на праздники убивают чаще, чем неблагополучные.

У этого есть вполне конкретное, совершенно не метафизическое объяснение, которое не требует залезать в глубины человеческой души: безработный и ранее судимый может себе устроить праздник каждый день. Если мы по­смотрим на то, как такие люди убивают в течение рабочей недели, то мы уви­дим, что там нет никакой привязки к рабочим дням или выходным. В то время как благополучные люди праздник себе могут устроить сравнительно редко, у них если всплески убийственной активности и случаются, то, как правило, в пятницу или в субботу. Все остальное время они банально работают, рано ложатся спать и редко садятся выпивать. 

Теория рутинных действий также может нам объяснить и то, что называется законом замещения преступности. Поясню, что это такое. Так бывает, что вследствие каких-то причин определенные типы преступной деятельности оказываются более недоступны потенциальным преступникам. Допустим, раньше вандалы раскрашивали памятник Кирову, а теперь у памятника Кирову поставили постоянный полицейский патруль — и вандалы больше не могут подходить к памятнику Кирова и красить его из баллончика. По мысли чело­века, который поставил пикет рядом с памятником Кирову, молодые люди придут с баллончиками краски и, расстроившись, уйдут и больше ничего не покрасят. Что произойдет на самом деле? Молодые люди придут к памят­нику Кирова, увидят, что там стоит полицейский патруль, после чего найдут какой-нибудь другой памятник или другое здание — и разрисуют его. Это и называется закон замещения преступности: когда у вас закрываются одни возможности, преступники довольно быстро переориентируются на другие.

Это также обнаружили во множестве европейских городов, когда в конце 90-х годов появились компьютерные системы, которые рассчитывали потенциаль­ные горячие точки, в которых часто происходят преступления. Тогда в этих городах стали менять маршруты патрулей, для того чтобы они чаще пересе­кали эти точки, — и в итоге через некоторое очень небольшое время эти очаги просто переместились в другие части города.

Еще один хороший пример — это то, почему в Соединенных Штатах увеличи­лись объемы трафика тяжелых наркотиков после легализации марихуаны. Как вы знаете, в Соединенных Штатах во многих частях страны легализовано медицинское, а где-то даже рекреационное употребление каннабиноидов. По мысли законодателей и всех разумных людей в стране, это должно было привести к тому, что деньги из преступных конгломератов, которые работали над снабжением потребителей вот этими легкими наркотиками, просто уйдут. И они лишатся возможности продолжать свою преступную деятельность.

На самом деле, когда эти самые преступные конгломераты обнаружили, что они больше не могут предоставлять людям некую уникальную услугу в виде поставок марихуаны (а логистические цепочки все еще работают: есть сеть дилеров, есть сеть доставки через границу), то они просто заменили один продукт на другой. Это накладывается на американский опиоидный кризис (то есть на широкое распространение прежде всего медицинских опиатов) и приводит к тому, что у них, с одной стороны, уже есть готовый рынок потенциальных потребителей тяжелых наркотиков, а с другой стороны — логистическая сеть, которая осталась от доставок марихуаны. И они просто принимают бизнес-решение и переделывают эту сеть доставки под тяжелые наркотики.

Мы видим, что преступление является просто еще одной формой человеческой деятельности, и оно, на самом деле, подчиняется всем тем же законам, кото­рым подчиняется и деятельность вполне легальная. Таким образом, изучать преступность можно точно так же, как и другие экономические типы деятель­ности. В частности, в экономике существует отдельное направление — это эко­но­мика теневых рынков, которая вполне успешно, используя общие законы экономики, описывает то, как работают эти самые теневые рынки.

Криминология и, в частности, макротеории позволяют нам понять, что на са­мом деле стоит за таким феноменом, как преступность, — и куда следует прежде всего прилагать усилия для наиболее эффективного контроля за этим феноменом. Поскольку победить его окончательно мы не можем, но мы можем минимизировать вред, который он наносит.



Подпишись в Telegram Еlorda Aqparat 




Наверх